Часть I. Безумие

АЛМАВойна — это безумие, где всё ненормальное становится нормой.

РАДАВ центре Сараева продолжалась обычная жизнь. Могла бы быть и солнечная Калифорния. Никто не знал, что на краю города уже творится это сумасшествие.

АЛМАЭто было безумное, безумное время. Не дай Бог, чтобы такое повторилось. Лучше умереть, чем пережить это снова.

ДАНИЦАА потом пришли националисты, и люди просто посходили с ума.

МАЯГоворят, не боятся только сумасшедшие.

Алма, Рада, Даница и Мая — не сумасшедшие. В их голосах стоял страх, когда они рассказывали мне о солдатах ООН, охранявших запасы еды, но не тех, кому эту еду надо было есть; о соседках, изнасилованных давними соседями; об оглушённых беженцах, спящих на полу, — банкир, директор школы, мэр. Одним словом, безумие.

Эти женщины выросли в упорядоченном обществе, с ясными правилами и нормами. Их жизни шли по проложенному курсу. У них были любимые, работа на заводах, поля, законченный университет, дети. В социалистическом обществе без предпринимательских сюрпризов, с низким уровнем разводов и детской смертности и относительно низкой безработицей, они были уверены в своём будущем.

И вдруг война хлынула в их жизни. Подхваченные политической волной, они хватались за всё, что могло удержать на воде. Они надеялись, что их спасёт Организация Объединённых Наций. Если не считать ограниченной доставки гуманитарной помощи, ООН не справилась. Слабое внутреннее руководство, громоздкая бюрократическая машина, нежелание ключевых стран-членов (особенно России), недостаток ресурсов и высокомерие некоторых начальников, присланных на место, — реакция ООН на боснийский кризис была до горечи неадекватной. Европа была разобщена, американского лидерства не наблюдалось: губернатор Клинтон в предвыборной кампании 1992 года критиковал бездействие президента Буша — следствие раздора в верхних эшелонах той администрации. Но, придя к власти, президент Клинтон столкнулся с тем же расколом: Госдепартамент был за вмешательство, Пентагон влезать не хотел. Клинтон колебался. Американские и европейские эксперты спорили о границе между суверенитетом государства в его собственных делах и оправданностью военного вмешательства ради прекращения геноцида. А число погибших между тем подбиралось к двумстам тысячам. В конце концов, в середине 1995 года, Клинтон отказался от схемы «двойного ключа», требовавшей санкции ООН на действия НАТО, заявив, что паралич ставит под вопрос саму роль НАТО как стабилизирующей силы в Европе, а гуманитарная цена бездействия невыносима.

Паралич международного сообщества отчасти объяснялся расхождениями в трактовке балканской истории. Местные националисты переписывали прошлое под желаемое будущее — сказаниями, настоянными на затхлой обиде и уходящими на века назад. Регион изображали одним огромным полем битвы, растянувшимся на столетия. Внешним наблюдателям оставалось развести руками. «Сами себе постелили — пусть и лежат», — сказал мне в конце 1993 года один британский дипломат. Замечание особенно странное: оно попросту не замечало, что Балканы веками захватывали, делили и подчиняли одна имперская власть за другой, оставляя за собой мешанину культурных идентичностей.

Страна, когда-то известная как Югославия, возникла из распада Габсбургской и Османской империй после Первой мировой войны. Босния и Герцеговина принадлежала обеим этим враждующим империям, и её население — православные сербы, католики-хорваты, мусульмане, обращённые под османской властью, и сефардские евреи — было перемешано и срослось. Сначала Югославия называлась «Королевство сербов, хорватов и словенцев». Эта монархия рассыпалась в начале Второй мировой. В Хорватии правил нацистский марионеточный режим, а фашистские коллаборанты в Белграде номинально держали большую часть остальной Югославии, хотя им яростно сопротивлялись. Вопреки внешним представлениям, именно тогда боснийцы впервые увидели этнический конфликт на своей земле. По всей Югославии миллион человек погиб в схватках между усташами (сторонниками фашистского хорватского режима), четниками (сербскими монархистами) и партизанами (коммунистическим сопротивлением). Хорваты печально прославились беспощадностью в убийстве сербов, но и сербские отряды устраивали расправы над мусульманами и хорватами. Вдобавок нацисты уничтожили 60 000 югославских евреев. Йосип Броз — известный больше по партизанскому имени Тито — привёл партизан к победе. В 1944 году в Белград вошли советские войска.

Югославия при Тито занимала в мире особое место. Разорвав в 1948 году со сталинским советским коммунизмом, Тито взял курс на экономическую децентрализацию и независимость от обоих блоков безопасности. Он понимал, насколько высоки геополитические ставки: Трумэну и Эйзенхауэру хотелось убедить страны Восточной Европы, что вне железного занавеса можно выжить. Независимость Югославии была занозой в боку Советского Союза. Западные державы осыпали Тито благами. Он же умело играл в равновесие между Востоком и Западом, строя социализм на своих условиях — и с кредитами Международного валютного фонда. Такой же тонкий баланс Тито установил и во внутренней политике. Он провозгласил идеологию «братства и единства», а конституция Югославии создала замысловатую систему из шести республик (Сербия, Хорватия, Босния и Герцеговина, Словения, Македония и Черногория) и двух автономных краёв внутри Сербии (Воеводина и Косово), скреплённых одним человеком на вершине — самим Тито.

Хотя Югославия была самой зажиточной страной коммунистической Европы, после смерти Тито в 1980 году её экономику понесло по течению. Республики вошли в схему поочерёдного разделения власти, которая быстро стала добычей националистических политиков. В 1987 году Слободан Милошевич, белградский политик второго ряда, начал набирать власть, оставляя за собой шлейф озлобленных бывших коллег. Через официальные сербские медиа он растравливал память о разделениях времён Второй мировой и подбадривал тех, кто требовал «Великой Сербии», особенно повышая градус злобы против албанского большинства в Косове. Эта тактика социального разделения встревожила многих прогрессивных граждан Сербии и другие республики. Хорватия ответила своим национализмом во главе с бывшим генералом Югославской народной армии Франьо Туджманом. Известный как «отец всех хорватов», Туджман был откровенно антисербским и антимусульманским. Его влияние было огромным — не только в Хорватии, но и в западной части Боснии, где жило много этнических хорватов.

Милошевич был искусен и опытен. Партийный аппаратчик, в своё время банкир, он бывал в Соединённых Штатах, и его английский был превосходен. Дома его риторика ложилась в общий поток сербского национализма, но власть он собирал тщательно — через чистки в собственной партии, в ключевых медиа и в конце концов в Югославской народной армии. Когда он достиг предела того, что можно было взять мирно, и перешёл к военным средствам, старшие козыри были у него на руках.

История до сих пор просеивает и раскладывает по полкам взгляды тех, кто участвовал в распаде Югославии или наблюдал его в последующие годы. Первые бои были в республике Словения. Конфликт между Югославской народной армией и словенцами длился около недели. Сотни гражданских были убиты и ранены, пока ЮНА бомбила частные дома и хозяйства, стреляла в людей, сидевших в кафе или работавших в поле. Сербов в Словении почти не было, так что боевой клич «Великой Сербии» никого не воодушевил — включая матерей сербских солдат, которые шли к командирам и требовали, чтобы сыновья вернулись домой, где им и место. Эти женские демонстрации начали расходиться шире. 2 июля 1991 года матери вышли к Сербской ассамблее в Белграде с криком: «Мы не рожали сыновей, чтобы они умирали за Милошевича!» На следующий день сотни женщин поехали в Любляну, столицу Словении, — искать своих сыновей и увозить их домой.

С судьбой Хорватии обошлись куда грубее. Треть её территории сербская армия захватила в беспощадном натиске. Десятки тысяч несербов бежали от варварства. Многих из тех, кто пытался остаться в своих домах, убили или изгнали силой. Приёмы были садистские и жуткие — с расправами без суда и перерезанными горлами.

Босния с населением около четырёх миллионов была третьей по площади и по числу жителей республикой. Перепись 1991 года зафиксировала: примерно 44 процента боснийских граждан — мусульмане, 32 — сербы, 17 — хорваты и 8 процентов — «прочие». В двух третях районов ни одна из трёх этнических групп не составляла больше 70 процентов населения. Остальная треть делилась почти ровно: 11 процентов районов были преимущественно мусульманскими, 11 — преимущественно сербскими, 10 — преимущественно хорватскими. Раздел по этническим линиям был, таким образом, немыслим без огромного перемещения людей. Поэтому в 1991 году боснийцы со страхом смотрели, как сербские силы уничтожают в соседней Хорватии целые города и села, пытая и казня несербов, которые не сбежали. Их предчувствие было обоснованным. Когда сербская Югославская армия и добровольческие отряды, не остановленные международными наблюдателями, подавили большие куски Хорватии, военные перенесли внимание на Боснию — с той же кровавой кампанией, жестоко приглаженной эвфемизмом «этническая чистка», выгоняя боснийских хорватов и босняков из их домов.

Слушая подробности, которыми женщины делились со мной о своей жизни, я думала о Европе шестьюдесятью годами раньше. Их рассказы — как и рассказы беженцев, которых опрашивали сотрудники моего посольства, — отзывались нацистским режимом: ритуализированные пытки, групповые изнасилования, убийства. Те из нас, кто изучал Вторую мировую только по учебникам, имели роскошь списывать Холокост на чужую вину, в другой эпохе. Но Босния происходила на нашей вахте. Это мы, а не наши родители, сидели перед телевизорами и смотрели, как поднимается дым над горящими деревнями. Пока бойня тянулась, нас развлекали историями вроде дела О. Джей Симпсона и Уайтуотера — даже после того, как CNN и BBC внесли балканский пожар в наши гостиные.

Рассказы этих женщин должны тревожить нашу совесть. Мы слышим истории, которые не сходятся с тем, что нам хочется думать о себе и о человечестве. Варварство, о котором говорит эта книга, заставляет задуматься об источнике зла, разгулявшегося в этих историях. Что было спущено с цепи? Откуда? Почему? Голая злоба — это просто одна точка на шкале от хорошего к плохому, или же она особого рода, и надо остановиться и подивиться силе, которая перед нами? Такие вопросы умеют превращаться в самостоятельное занятие, кормиться сами собой и не побуждать спрашивающего ни к какому действию. Так и вышло с Югославией. Не только широкая публика, но и многие, кто формирует политику, — включая часть журналистов — казались одновременно заворожёнными садизмом и сбитыми им с толку. Итоговое бездействие было катастрофическим. Возможно, Милошевич понимал: выпустив самый сильный возможный поток ужаса, он отвлечёт внимание мира от своих главных политических замыслов.

Женщины этой книги не просто отшатнулись — в отвращении, в покорности или в изнеможении. Для них испытание стало преддверием действия. Чтобы понять их работу, я старалась понять их мир, включая то военное безумие, через которое они прошли. Война въехала в их жизни, стерев всё знакомое и оставив дикие невозможности. Но неожиданный натиск — только начало их истории. Здесь приведены несколько женских рассказов о хаосе: о решении остаться или бежать, о злодеяниях, выпавших тем, кто оказался внутри конфликта. За ними идёт взгляд на войну не только снаружи, как на ад на земле, но и изнутри — женщины описывали мне войну на языке личных связей: матери, ухаживающие за детьми и стариками-родителями; влюблённые, которые ухаживают друг за другом или оказываются разлучены; друзья, которые держатся вместе или расходятся; отношения, ставшие тяжёлой ношей и всё же остававшиеся важнейшим источником смысла, чтобы противостоять безумию.