Эпилог. Мужество надеяться

ГРЕТАЧего мне бояться? Я ни разу не спускалась в подвал, когда обстреливали. Даже в Освенциме я была уверена, что выживу. Не знаю почему. Я потеряла всех. Но даже когда силы кончились, когда от меня остались одни кости, я всё равно не хотела умирать.

АЛЕНКАЭто страна, которую надо любить и ненавидеть одновременно… С одной стороны — такая надежда, с другой — столько безнадёжности.

НАДАСтанет лучше. В конце концов, хуже уже не бывает. Знаете, что моё имя значит по-английски? «Надежда».

КАДАЕсли ничего другого мы сделать не можем, давайте хотя бы позаботимся о том, чтобы всё, что мы пережили в Сребренице, не было забыто.

СУЭНИЧто ж, Амна, спасибо, что всё это мне рассказала.

АМНАНадеюсь, вы сделаете так, чтобы из этого что-нибудь вышло.

У меня есть два признания.

Первое: я — одна из тех американцев, которые все эти годы обращали внимание на Балканы лишь от случая к случаю. Когда было время или настроение, я вникала в чужую беду и чем-то помогала. Но большую часть времени я оставалась наблюдательницей, зрительницей — пожалуй, даже соглядатаем: устроившись с книгой, кофе и подушками, я смотрела военных корреспондентов по телевизору и читала политические сводки о разворачивающемся ужасе, сквозь который шли эти двадцать шесть женщин. Я сделала не всё, что могла, и то немногое, что сделала, не искупает и малой доли моей ответственности. Правда в том, что я была достаточно близка и к ним, и к мировым лидерам, чтобы понимать, как именно помочь. Мне следовало сделать больше.

Второе признание — о границах, которых мне не переступить. Пытаясь дать голос женщинам, чьи пути пересеклись с моим, поделиться их мудростью с большим миром, я способна передать лишь тончайший срез их опыта. Я правлю и выстраиваю их слова, не питая иллюзий, будто воздаю им должное. Эта незамысловатая книга не может вместить таких сложных женщин. Они не пацифистки — но они ненавидят войну. Они не сентиментальны — но страстно любят свои семьи, свои дома, свою страну. Их взгляды так же вдумчивы и неоднозначны, как плотен их опыт. Меня саму пугает мысль о том, что я говорю от их имени. И всё же позволить собственной несостоятельности помешать мне сделать то, о чём просит Амна, было бы выбором ещё худшим. Так что — со всеми возможными извинениями — я предлагаю это недостаточное переложение того богатства духа, которое увидела в живых, дышащих судьбах боснийских женщин.

Эта книга — больше, чем собрание их историй. Это призыв к ответу: он хватает наши отговорки за руку и не отпускает. Какие уроки здесь для таких, как я, — сидящих за огромным столом красного дерева в Вене или за куда менее величественным металлическим столом в Гарварде?

Боснийская война превратила в кашу все надежды, которыми был возвещён крах коммунизма. Рональд Рейган ошибался. Империи, как выяснилось, не бывают злыми. Злыми бывают поступки. Нам стоило бы плести сети связей внутри империй по всему миру — и прежде всего связей с женщинами, которые могли бы сыграть могучую роль в предотвращении насилия.

За десятилетие с начала войны Соединённые Штаты потратили на мир на Балканах больше двадцати четырёх миллиардов долларов. Уже когда я работала над этой книгой, США вмешались, чтобы погасить конфликт в Косове. Заполыхала Македония. Милошевич оказался в Гааге — о чём последний американский посол в Югославии сказал: «Я не мог бы вообразить этого даже в самых смелых снах».

Когда транспортные самолёты снова грузятся для гуманитарных миссий — в очередной Ирак, Либерию или Афганистан, — задумается ли хоть кто-нибудь из тех, кто пристёгивается между гигантскими мешками муки, о женщинах там, внизу, которые всей душой уже пытались эту войну предотвратить? Потратят ли эти люди хоть часть полёта на то, чтобы придумать, как направить поддержку женским инициативам, традиционно остающимся вне основного потока власти? Пошлют ли посольских политических сотрудников написать отчёт о том, как женщины работают через линии конфликта? Позаботятся ли, чтобы государственные программы помощи отправили женщинам «приглашение к подаче заявок» — и именно потому, что как граждан второго сорта их не считают настолько опасными, чтобы поджигатели войны спешили придушить их начинания? Подскажут ли пресс-атташе журналистам поговорить с какой-нибудь Елкой, Радой или Аленкой — с женщинами, которые знают тончайшую внутреннюю механику своих сообществ?

Наша работа и наш мир были бы иными, если бы мы смотрели на них глазами женщин, которые не разглядывали действительность через прицел винтовки. Нам нужно новое зрение.

Босния — на момент, когда пишутся эти строки, — так и не вернулась к тому прочному многокультурному обществу, которое кому-то мерещилось на переговорах в Дейтоне. Хвалёное соглашение заставило замолчать пушки, но по многим другим своим задачам провалилось: вместо них ему удалось географически поделить страну по национальным линиям — и одновременно объявить о конце националистических идеалов. Безнаказанность, с которой обвинённые военные преступники по-прежнему ходят на свободе, не дала множеству беженцев вернуться домой. Местные политики сорвали многокультурные цели — те, что были заявлены не только в Дейтоне, но и женщинами, которые говорят на этих страницах.

Что же на этом фоне делать с утверждением Хариса Силайджича, бывшего министра иностранных дел и премьера Боснии: «если бы у власти были женщины, войны не случилось бы никогда»? Международное сообщество так и не потрудилось всерьёз с этой фразой разобраться. Мировые лидеры и глобальные фонды почти ничего не сделали, чтобы поддержать женские голоса, зовущие к примирению; балканские политики не бросились добровольно делиться властью. А со своей стороны, заявление боснийских женщин «это была не наша война» оказалось обоюдоострым: оно отделило их от причин катастрофы — но и от центра власти.

Перед теми, кто принимает решения, встают два вопроса. Первый: если женщины особенно действенны в условиях конфликта, что мешает поддерживать их работу? Второй: после десятилетий жизни в наглухо зашнурованной политической системе, а затем нескольких лет войны — какая внешняя поддержка нужна женщинам, когда они выходят вперёд, чтобы вылепить новую Боснию из послевоенной грязи и трясины?

Ответы ещё предстоит сформулировать политикам. А пока — как прообразы иной возможности — героини этой книги набиты идеями, энергией и решимостью поднять свою страну. Они умны и хватки; для человека со стороны, ищущего внутренних партнёров, чтобы двигать повестку стабилизации, это удивительно надёжная ставка. Их знание охватывает множество сфер. И умение здесь подкреплено характером: Ирма настаивает на первом поцелуе в подвале — дерзкая невинность посреди вывернутой наизнанку реальности. Точно так же Грета, старше Ирмы на шестьдесят лет, настаивает на том, чтобы переодеться в пижаму и лечь в собственную постель, проглотив таблетку, чтобы не слышать рвущихся мин, и объявляет: с места она не двинется.

Такие женщины — носительницы надежды, которая держится на личном уровне, а значит, и на политическом; ибо у нас есть основания не падать духом, пока такие, как Медиха, продолжают утверждать: в конце концов добро победит. Балканские демагоги ещё способны вести свои народы к катастрофе, растаскивая последнее, тратя чужие жизни, разбрасывая возможности. Мы, люди со стороны, ещё способны умножать это безумие своими взаимоисключающими повестками, своей мешкотной внешней политикой, своими нарушенными обещаниями. Но там, на земле, где надежда встречается с историей, Медиха всё понимает и напоминает нам: