Портреты

Аленка Савич

АЛЕНКАНенавидеть нелегко. На это уходит слишком много сил.

Аленке чуть больше сорока, и она из тех, кто не терпит пустых слов. Муж погиб в автокатастрофе в 1989 году, но одиночное материнство, говорит она, не такая уж тяжесть — у неё диплом инженера-строителя. Родилась в Словении, на родине матери; отец — серб из северо-восточной Боснии. Она часто говорит о том, как важно «оставаться нормальной», и для неё это означало в том числе не уезжать из Тузлы, пока её обстреливали сербы. Со стройфирмы её уволили в первые же дни войны, но об отсутствии предвзятости к её семье — несмотря на фамилию — она судит по школьным успехам сына и дочери. Друзья уговаривали её уехать к сестре в Словению. Она отказалась: во-первых, не хотела бросать родителей; во-вторых, не верила, что в Тузле есть настоящая опасность; а в-третьих — я не собиралась брать в руки полиэтиленовый пакет и становиться очередным «перемещённым лицом». В 1994-м она уехала в Любляну на несколько дней передышки и вернулась доживать войну в Тузле. Когда все в одной беде, ты чувствуешь себя частью общего. У вас общий опыт, плохой или хороший, и ты — в команде. Четыре года она с детьми часто чувствовала себя запертой в собственном доме, со светом и водой от случая к случаю. И всё-таки война дала ей возможность проверить себя: я смогла выжить, выдержать и остаться человеком, а не животным.

Она предложила себя организации «Мёрси Корпс» как «инженера, который ужасно говорит по-английски», и занялась жильём. Теперь она ведёт северо-восточный сектор Боснийской женской инициативы, помогая женщинам открывать своё дело. О работе с мусульманками, возвращающимися в Сребреницу, и их бывшими сербскими соседями она говорит: после такой резни это почти невероятно. Женщинам легко заниматься примирением. Мы не боимся идти на другую сторону — может, потому что все знают: мы не носили оружия, мы не были в отрядах смерти.

Алма Кечо

АЛМАМужчины боялись, что их убьют… А мы, женщины, боялись, что нас возьмут живыми.

Алме двадцать пять. Война застала её в дороге домой — она возвращалась от родителей из Сараева. Спортсменка, она ушла на Игман санитаркой в боснийские части, пытавшиеся разомкнуть осаду города, где родилась. Получила медаль «Золотая лилия». Инженер в Мостаре, она говорит прямо: улыбается редко, а перед трудной фразой закусывает губу, выдыхает, приподнимает брови и обводит глазами потолок, подбирая слова. Из-за посттравматического расстройства она кажется старше своих лет; после третьего ранения началась гангрена, и она потеряла несколько зубов. Один брат убит в Мостаре, другой остался инвалидом; отец тяжело ранен, мать серьёзно заболела. У Алмы травмы головы, живота и руки, которые до сих пор требуют лечения.

После лет в окопах, среди смерти, она собрала женщин своего края в объединение ветеранов и требует, чтобы общество вернуло долг тем, кто столько отдал. Женщинам на войне было куда тяжелее — в том числе потому, что мы чувствуем сильнее, мы восприимчивее. В армии я видела, насколько тяжелее женщине даётся решение убить. Может, это природа. Знаете, каждая женщина — потенциальная мать, а матери — ядро не только семьи, но и всего общества, признаём мы это или нет. И ещё: когда убили брата, мама сказала мне: «Каждая мать плачет одними слезами». Хорватские, сербские, мусульманские матери чувствуют одну и ту же боль. Но это чувство есть только у женщин. Мы умереннее. Если бы всё зависело от женщин, эта война вообще не началась бы.

Амна Поповац

АМНАТеперь они говорят: «Ой, я же не был в армии, я не такой уж страшный». Но ни одно ружьё не стреляет само. Ни один снаряд не взрывается сам по себе.

Амна родилась в Мостаре в 1970 году. Убеждённая, неутомимая идеалистка: в первые дни хрупкого мира она ездила через блокпосты в Республику Сербскую, разыскивая сербов, готовых вернуться в свои мостарские дома, и договаривалась с гуманитарными агентствами о безопасном возвращении. Вместе с другими молодыми людьми она основала радиостанцию, чтобы давать непредвзятые новости. В университете в Сплите изучала электротехнику со специализацией по компьютерам. Война гоняла её и её семью с места на место: она бежала из университета от сербской агрессии в Хорватии, а потом дважды — когда сербы обстреливали Мостар и когда боснийские хорваты напали на преимущественно мусульманскую часть города — семья уходила в Хорватию. Когда мусульман выгнали из университетского общежития, её приютили друзья, чтобы она смогла доучиться. В целом это очень собранная молодая женщина: профессиональная строгость в одежде, помада и маникюр в тон, низкий голос, свободный английский и морщинки в уголках глаз, когда она улыбается, — а улыбается она часто.

Амна восхищается стоицизмом отца: когда начались бои, он собрал нас вокруг стола, за которым мы всегда садились для семейного разговора. Мы поняли: он хочет сказать что-то важное. «Это война», — сказал он. Мы вчетвером сидели молча. А я думала: «Да это же на несколько дней». Он сказал: «Кто-то из нас выживет, а кто-то нет». Он был мудр и печален: на вмешательство извне отец не рассчитывал и советовал семье просто окопаться: «Оставайтесь здесь и постарайтесь выжить». Эти слова выжжены в её памяти. Она, в свою очередь, твёрдо решила пересидеть войну — отчасти потому, что объяснения, которые ей давали, казались ей смехотворными: я продолжала говорить на том же языке; и, конечно, я не знаю, хорватский он, боснийский или сербский!

Ана Пранич

АНАЕсли бы вы встретили меня помоложе, я бы сказала, что люблю мужчин больше, чем женщин. [Она откидывает голову и хохочет; потом мрачнеет.] А теперь я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Просто хочу, чтобы кончилась стрельба.

Этническая хорватка, ей чуть больше шестидесяти, одна из восьми детей. Выросла в Високо, торговом городке с мусульманским большинством. Товарищи по играм были в основном мусульмане, но и не только. Низкий, хрипловатый голос она подкрепляет взмахами рук, объясняя, что католическая церковь ей важна, но уважать надо все религии. Сестра и брат Аны женились на мусульманах. Сама Ана после свадьбы переехала в соседние Подлугови — село с сербским большинством. Муж работал на металлургическом заводе, пока тот не был разрушен войной. Ана сначала шила и работала с кожей, потом оставила работу ради дочерей, Весны и Валентины. Я не возражала против их мини-юбок — лишь бы хорошо учились и не курили. Когда девочки выросли, она десять лет проработала в пекарне.

С началом войны ей было страшно выйти из дома, в котором она жила тридцать шесть лет. Она не знает, кто выпустил снаряд, повредивший не только её дом, но и три соседних, где — замечает она с горькой усмешкой — живут люди всех национальностей. Ана выжила на гуманитарной помощи; муж отбывал трудовую повинность в пекарне. Теперь она растит племянницу: её овдовевшую сестру убило снарядом по дороге на работу. С ней живут и разведённая дочь, и племянник. После войны у мужа случился инсульт: он ходит, но пенсия у него крошечная. В 1998 году Ана получила десятимесячный заём от Боснийской женской инициативы, купила овец и заработала достаточно, чтобы его вернуть. Со второго займа купила корову, зарезала и продавала сушёное мясо. Дело пошло — но финансовой уверенности Ане это так и не дало.

Биляна Ченгич-Файнстайн

БИЛЯНАМы, евреи, так и не смогли убедить мир. Это повторяется снова и снова: жадные люди используют религию как оправдание войны.

Живя в Колорадо-Спрингс, Биляна каждое лето возвращалась с детьми в бывшую Югославию. В 1994-м она поехала к умирающей матери в Хорватию, не зная, когда вокруг начнётся стрельба. Несмотря на сербскую фамилию, выросла она мусульманкой в Сараеве, младшей из четверых, а по материнской линии — из королевского рода. Отец умер до её рождения, но детство она описывает счастливым: уроки балета, детский хор. Мне жилось даже лучше, чем моим собственным детям, а они были очень, очень привилегированными. В девятнадцать она отправилась за лучшей жизнью в Швецию, а оттуда — в США, где влюбилась в «открытый, приветливый американский характер». Вышла замуж, приняла иудаизм и построила новую жизнь с мужем, талантливым архитектором. Открыла салон как косметолог и создала собственную линию макияжа.

Войну она наблюдала в основном по телевизору: обращалась в Красный Крест, но чувствовала себя беспомощной и отрезанной от своих, глядя издалека, как рвут на части её страну. В Биляне всё размашисто — от раскатистого смеха до дерзости её живописи и политических суждений, которые она вбрасывает в разговор при первой возможности: при коммунизме женщины стали самостоятельнее думать, раскрепощённее, лучше себя выражать. У югославских женщин были твёрдые мнения, и весь квартал их слышал; и всё-таки коммунисты не позволяли им руководить… Тито был помешан на контроле, но не подготовил себе преемника — вот почему Югославия как страна рассыпалась. С густым славянским акцентом Биляна объясняет всякому, кто согласен слушать: война, которую американцы разглядывали из своих гостиных, была вовсе не о древней глубинной ненависти.

Даница Петрич

ДАНИЦАУ мужчин власть не потому, что они оттеснили женщин назад, а потому, что мы не боролись за свои места. Виноваты мы сами.

Спасаясь от сербских «добровольцев», Даница оставила не только дом, но и свою цветочную лавку, где делали гробы, приспособленные к разным религиозным традициям. В ней есть достоинство — и материнская теплота: улыбается легко, плачет часто, а когда думает, лицо её темнеет. Даница знает жестокость Второй мировой: отец надорвал здоровье в концлагере, а у неё самой всплывают картины боёв между нацистами и партизанами, когда смерть была со всех сторон. Отец, боснийский хорват, служил в полиции — тихий, несчастливый человек; мать выросла в Словении. Семья переселилась в боснийское село, привезя новые овощи, фрукты и семена — две-три полные телеги. Мы были как бродячий цирк. Когда наш градусник ходил из дома в дом, ещё вопрос, кому измеряли температуру — свинье или ребёнку.

Даница вырастила двух дочерей. В 1992 году семья еле перебралась через реку в Хорватию, где родственники встретились уже беженцами, — правда, одна дочь предпочла подённую работу в Австрии. Своего рецепта лучшего мира Даница не стесняется: женщины должны поменять правила так, чтобы мужчины больше делали по дому. У них останется меньше времени на насилие, а у женщин появится время на миротворчество. При традиционном взгляде на материнство её настойчивость в равноправии, возможно, объясняется тем, насколько тяжёлой была её жизнь. Я растеряла улыбку за эти годы. Но уже после последнего интервью для книги Даница была вне себя от счастья: она вернулась домой — в то, что теперь называется Республикой Сербской. Люди спрашивают, когда я снова открою лавку. А я говорю: «Я бабушка, а не деловая женщина!» И как бы ни выглядели наши дома, лица у нас счастливые.

Эмсуда Муягич

ЭМСУДАИной человек, проживи он и триста лет, не набрал бы столько опыта, сколько выпало мне.

Эмсуда жила под Приедором, где плодородные поля и густые леса теперь усыпаны десятками массовых захоронений. Мусульман и сербов там было примерно поровну, хорватов — горстка. В апреле 1992-го «надёжные сербы», поставленные Белградом, заняли все важные должности, вытеснив мусульман и хорватов, безоружных и неспособных организовать сопротивление. Ещё до войны Эмсуда убедила мужа вложить все их сбережения в обучение пятисот женщин из полудюжины городков вязанию модной одежды — чтобы те могли учиться сами и учить детей. Война уничтожила дело, а некоторые из тех детей стали целью. Дом Эмсуды взорвали. Её и сына отделили от мужа и дочери — их она нашла через три дня в лагере Трнополе, где насилие, пытки и калечение были обыденностью. У мужа осталась незаживающая душевная рана. Как известную в округе лидершу Эмсуду записали в потенциальные смутьяны и определили в лагерь смерти Омарска. Сербский солдат помог ей уйти в Загреб, где она создала свою организацию.

После Дейтона она вернулась в Сански-Мост, что напротив Приедора, оказавшегося в Республике Сербской. Из шестидесяти тысяч жителей Сански-Моста большинство — босняки, изгнанные из других городов. Промышленность работает примерно на пятую часть силы, возвращение людей домой идёт черепашьим шагом. Эмсуда основала новую организацию — для женщин и школьников, строящую мосты через идеологические рвы. Муж поддразнивает звонящих, что он её секретарь. Когда при ней говорят воинственно, она отвечает: если будет ещё война, пойду я — а не мой сын и не моя дочь. И теряет терпение с женщинами, которые не пробиваются сквозь препятствия: женщины отступают и оставляют решения мужчинам, поэтому их надо учить самостоятельности. Нельзя всё валить на мужчин.

Фахрия Ганич

ФАХРИЯЯ до сих пор считаю все республики своей страной. Каждый раз, переезжая границу бывшей Югославии, я чувствую, как колотится сердце. Я возвращаюсь домой.

Дерматолог, учившаяся в чикагской больнице Кук-Каунти, Фахрия и её муж Эюп, общительный политик, оба родом из Санджака — почти сплошь мусульманского края в западной Сербии, где живёт около семисот тысяч человек. Проведя одиннадцать лет в США, где Эюп преподавал в Массачусетском технологическом институте, они вернулись в Сараево. Когда война стала неизбежной, Фахрия собрала семейные драгоценности и с двумя маленькими детьми уехала в Турцию. Оттуда добралась до Буффало, штат Нью-Йорк, и в одиноком политическом убежище пыталась убедить американских знакомых, что дело вовсе не в соседях, которые не сумели жить вместе. Она организовывала отправку гуманитарной помощи в Боснию и кампанию писем президенту Клинтону. Конец войны она провела с детьми в Вене, пока муж в Сараеве был одним из семи членов боснийского президиума. Когда мир стал прочен, она открыла в Сараеве кожную клинику — несмотря на разорённую экономику.

Прадед Фахрии — албанский король Георгий Кастриоти, бабушка — королева Доротея Башира. Дед был богатым купцом, а отца партизаны выбросили на улицу. Мать, родившая в ту самую ночь, поехала в Белград, сняла с себя чадру и добилась у Тито освобождения мужа из тюрьмы. Фахрия живёт в просторном сараевском доме, на стенах — работы самых известных боснийских художников. Английский её детям родной: дочь Эмина, изящная и утончённая, окончила Оксфорд; сын Эмир — из тех, кто заполняет сараевские кафе. Я учила своих детей так: друзья, которых они завели, языки, которые выучили, культуры, которые поняли, — всё это дорогие подарки, полученные ими от войны.

Галина Марьянович

ГАЛИНАСколько бы мы ни организовывались, власти долго не давали нам зарегистрироваться. Они говорили: «Кому интересно, чем занимаются эти женщины? У нас война!»

Галина — сербка из Баня-Луки, столицы Республики Сербской. Несмотря на ежедневную гору проблем, она часто улыбается, а объясняя, рисует в воздухе круги. Детство в Баня-Луке она описывает как жизнь в маленькой Европе: мусульманские, чешские, австрийские друзья постоянно бегали друг к другу в дом, семьи обменивались блюдами своих традиций. Галина изучала специальную педагогику и почти двадцать пять лет работала с глухими детьми. Мы не были членами Компартии, поэтому смогли сохранить открытость. Военные санкции ударили по делу её мужа — небольшой фабрике ортопедических приспособлений.

Когда война повернулась против сербов, то же сострадание и терпение, что она отдавала детям-инвалидам, толкнуло её к делу: по её улице потянулся поток беженцев — голодных, замёрзших, обессиленных, больных, потерявших родных. Галина с мужем открыли свой большой дом как убежище. Раздав продукты из собственного шкафа, она собрала подруг и создала «Дугу» («Радугу»), которая занимается, среди многого другого, тяжело травмированными женщинами. Около восьмидесяти сотрудниц — по сути добровольцы — помогают этим женщинам и их детям понемногу собирать жизнь заново. В интервью она просит помощи страдающим, не называя национальностей. После войны она стала одной из первых боснийских сербок, которые начали встречаться с женскими организациями за пределами сербского края, — в том числе на конференции «Живые голоса» в Вене. Она говорит: ошибки делали и преступления совершали все стороны. Но часто люди не видели ошибок своих, глядя только на чужие. Сейчас это меняется. Галина — православная и живёт по золотому правилу: религии похожи на культуры, их лепят люди. Если бы мы не делали другим того, чего не хотим себе, жизнь была бы совершенной — при всех религиозных различиях.

Грета Ферушич-Вайнфельд

ГРЕТАЯ выжила в Освенциме — и я осталась в Сараеве. Может, дух у меня наследственный, а может, врождённый. Не знаю. Я никогда не была другой.

Грета родилась в 1924 году в Нови-Саде, в Королевстве Югославия, — теперь это Сербия. В её городе жили люди множества корней, включая многих немцев, сочувствовавших Гитлеру. Как еврейку её вывезли в апреле 1944 года и поездом отправили в Освенцим, где она была рабской работницей до освобождения лагеря советскими войсками. Вернувшись в Белград, она пошла учиться проектированию. Денег не было, но было больше света, чем сегодня, когда каждый — отдельный человек с деньгами. Мы больше не вместе. О равноправии: роль женщины в нашем обществе теперь очень, очень, очень принижена; прежде было куда ровнее — никогда не поровну, но за одну работу платили одинаково.

Она была профессором архитектуры и министром в правительстве (1976–1982), занималась охраной среды. Мосты между культурами она держит свободным венгерским, немецким, французским, итальянским и английским. С выхода на пенсию в 1983 году работает в «Ла Беневоленции», еврейском гуманитарном и культурном обществе. Она рассказывает, как сараевские евреи, увидев, что история начинает повторяться, снаряжали автобусные колонны из города. Она с мужем заявили, что слишком стары, чтобы жить на чемоданах беженцами, — и потом вернулись в обчищенную квартиру. Вместо подвалов она глотала успокоительное, чтобы вынести ночи обстрелов, и дерзко отказывалась спускаться в укрытие. Я спала в своей постели, в пижаме. На следующий день все спрашивали: «Слышала, что было ночью?» А я говорила: «Нет, я спала». Оптимизм в ней громаден: я не вижу чёрного. Если не могу думать о хорошем, я не думаю. А о будущем: если это конец, значит, конец.

Ирма Сайе

ИРМАНикто из нас не выбирал войну; никто из нас, девчонок, не хотел воевать.

Ирма могла бы быть юной моделью. В её улыбке — обаятельная прямота. Но, как многие выросшие на войне, Ирма кажется мудрой старухой в детском теле. Отец называет её очень самостоятельной и отчасти ставит себе в заслугу, что не толкал её ни на какую дорогу. Мать мусульманка, отец католик, но в их семье национальность значения не имела. Как у большинства сараевских подростков, английский у Ирмы прекрасный. Она с наслаждением поглощает американскую поп-культуру — и явно горда своей боснийской принадлежностью. До войны её родители, архитекторы, время от времени работали в Ираке: с шести до десяти лет Ирма полгода жила в Багдаде, а полгода у бабушки в Боснии. Её отрочество — выживание в осаждённом Сараеве.

Она качает головой над мелочами военного быта, которые уже почти забыла. После трёх лет обстрелов и осады она уехала к дальней родне в Австрию, но через полтора года вернулась собирать свою жизнь из осколков. Как Анна Франк — другая девочка, взрослевшая в тисках войны, — Ирма перемежает разрушение внешнего мира тонкими наблюдениями о внутренней жизни семьи: сила матери, оберегающая тревога отца, собственное превращение из девочки в женщину. Она плачет, рассказывая о ранениях и смерти друзей. В её размышлениях есть философский строй: о близости между теми, кто вместе прошёл ужас, — и о досадном возврате к обычной душевной дистанции, который принёс мир. О разнице между мужчинами и женщинами, проявившейся под давлением, она высказывается без обиняков: войну в Боснии выиграли женщины.

Елка Кебо

ЕЛКАТрое из нас, четверых детей, вышли замуж или женились на человеке другой национальности. Я бы сказала, нас растили в духе Боснии и Герцеговины.

Жизнь Елки — о мостах. Каменный мост 1556 года соединял два берега Мостара через Неретву. Город — наполовину хорватский (и католический, как сама Елка), наполовину босняцкий. Никаких разделений не было; мы все плавали в одной реке и ходили одними переулками. Муж Елки — художник; у них была галерея, они ездили по выставкам. Она двадцать пять лет работала с детьми с нарушениями развития. На войне муж, старший сын и брат были в армии, младший сын прошёл военную подготовку.

Война в Мостаре шла в два круга. Сначала сербы наступали с окрестных гор и были отброшены. Затем хорватские националисты, желая сделать Мостар столицей разделённой Боснии, вытеснили босняков в старую часть города и обстреливали её без передышки. Моих родителей выкинули из квартиры на западном берегу, потому что их внук воевал на восточном. Старший сын Елки погиб в автокатастрофе сразу после того, как стихли бои. Там, где недоверие разлито повсюду, Елка обратила горе в дело: она сшивает две стороны города. Её Центр культуры и молодёжи, собирающий вместе подростков и напоминающий всем горожанам о богатстве прежнего Мостара, получил признание по всей стране. Глаза у неё загораются, когда речь идёт о силе женщин её страны. До войны моим высшим достижением было, когда дети хорошо учились, когда мы с мужем видели интересную выставку или ездили отдыхать за границу. Я что-то рукодельничала и гордилась, если гости хвалили мой стол. Так думали все женщины, это казалось естественным. Но только теперь, к своим сорока с лишним, я понимаю, что была жертвой. Елка стала ездить без мужа — большой шаг, говорит она. Я взбунтовалась!

Када Хотич

КАДАПосле того зла, что мы вынесли, у мира должно хватить совести, чтобы это никогда, никогда больше не повторилось.

Жизнь Кады в Сребренице была обычной боснийской жизнью: у нас была уютная квартира. Мы не были богаты, как на Западе. Я ездила летом отдыхать. У меня была хорошая одежда. Мы ловили рыбу, катались на лодке, купались, устраивали пикники и вечеринки, пили и пели. Када работала на текстильной фабрике; муж, социолог по образованию, служил в конторах. Город, разбухший от беженцев, был окружён сербами и обстреливался. Када рисковала жизнью, пробираясь лесами и полями за едой. Трёхлетняя осада кончилась резнёй, в которой были казнены, по оценкам, восемь тысяч безоружных мусульманских мужчин и мальчиков, — среди них сын Кады, её муж, двое братьев и деверь. С каждым днём становится труднее. И ночи тяжелее. В начале у меня было больше надежды. Я верила людям. Думала, нам скажут правду. Теперь сил нет. Я потеряла веру.

Када и её дочь Лейла были разлучены войной, но встретились в Сараеве. Лейла, фармацевт-ассистент, вышла за инженера-строителя. У них маленький сын — «единственная радость» Кады, — но оба сейчас без работы. Семья из четырёх человек живёт на государственные пенсии, около двухсот тридцати семи долларов в месяц. Када проводит границу между простыми людьми и теми, кто устроил войну для своих целей. Несмотря на изолирующую травму, она чувствует связь с большим миром, пока рассказывает и пересказывает, что произошло, — и надеется, что услышавшие передадут дальше. Зло может случиться где угодно… и с кем угодно. На вопрос, видят ли женщины мир иначе, она отвечает уклончиво: не знаю. Там, где я живу, почти все — женщины: матери… сёстры… жёны. Я мало разговариваю с мужчинами. [Пауза.] Знаете… мужчин ведь не осталось.

Каролина Атагич

КАРОЛИНАНадо понимать людей. Столько матерей потеряли сыновей и мужей. Если бы мой сын погиб, я не нашла бы в себе столько понимания, сколько нашли они.

Когда её восемнадцатилетний сын взял оружие, муж Каролины не смог вынести мысли о том, что с сыном что-то случится: измученный тревогой, он умер от разрыва сердца. Каролина, католичка, вышедшая в мусульманскую семью, живёт в исторически мусульманской части Сараева. Родилась она 9 мая 1943 года в немецком концлагере Ройтлинген — у матери-польки и отца-хорвата, оба католики. Когда ей было полгода, мать увели из женского барака на рабский труд в поля. Рядом с женским бараком держали американских военнопленных — они и стали её первыми опекунами, передавая еду через колючую проволоку. В два года она говорила по-английски, и мать её не понимала. После освобождения лагеря она вернулась с матерью в Сараево и осталась там. Родители развелись после войны: оба были искалечены пережитым. Отец потерял зубы и волосы и скоро умер.

Каролина окончила университет по экономике, работает в финансовом отделе крупной торговой компании. В боснийскую войну она взяла к себе двух осиротевших друзей своих детей. Чтобы унять собственный страх и отчаяние, начала несколько часов в неделю писать красками: искусство всегда её притягивало, и на эти часы у мольберта война исчезала. Вместе с другими женщинами Каролина собрала живописный клуб. В 1994 году, в середине войны, они устроили выставку своих работ к Международному женскому дню — островок нормальности в море хаоса. Она — одна из основательниц женской артели, которая делает керамику и сувениры; выручка идёт на женские художественные проекты и на помощь детям с умственными нарушениями.

Кристина Ковач

КРИСТИНАЕсли опросить всех людей, независимо от веры, сколько они выиграли или потеряли и хотели ли они вообще этой войны, вы получите совершенно одинаковые ответы.

Кристина — сербка из Шипова, городка в Республике Сербской. У неё живой характер учительницы младших классов — это её профессия и до войны, и после. Когда началось насилие, мусульманские семьи Шипова (около семнадцати процентов населения) попросили перевезти их на территорию, подконтрольную боснякам. Её мужа, сорокавосьмилетнего учителя физкультуры, как и большинство мужчин, мобилизовали в сербскую армию. Она говорит о нём с нежностью: чудесный отец, муж и хороший друг. После войны он немного поседел. Дочерям Кристины было пятнадцать и двадцать два, когда началась война; ей едва удавалось найти для них одежду и еду — не говоря об учебниках.

В сентябре 1995 года, накануне Дейтона, хорватские силы взяли край, где жила Кристина, и боснийские сербы бежали в панике. Укрывшись в Баня-Луке, она вернулась и нашла город наполовину непригодным для жилья, а сельские дома разрушенными на восемьдесят процентов. После войны они с мужем уже не могли платить за университет старшей дочери. И всё-таки Кристина остаётся человеком дела. Она вернулась в Шипово, где оба снова учительствуют. Она выпросила у гуманитарных агентств и международных военных помощь, чтобы обставить школу и устроить летний лагерь для детей, потерявших родителей. Мы не можем жить в изоляции. Всегда есть кто-то, кому нужен другой, — объясняет она, рассказывая, как организует уход за людьми с инвалидностью и за беспомощными. Тем, у кого кого-то убили, понадобится очень много времени, чтобы раны затянулись. И всё же Кристина верит, что её общество может снова срастись — через заботу о детях. Женщины прежде всего матери, какой бы национальности они ни были. Зачем война? Нет ничего святее собственного ребёнка.

Мая Еркович

МАЯНационализм — дешёвка, а всё, что сделано плохо, долго не держится.

Мая родилась в 1942 году и, выучившись на челюстно-лицевого хирурга-ортодонта, поднялась до серьёзных руководящих постов: она управляла Мостарской областной больницей, где работало больше трёх с половиной тысяч человек. Она была партийным работником, но когда завязывалась война, в новую националистическую хорватскую партию не пошла — и потеряла свою должность. Мая держится за то многоцветье, которым жила её семья и её больница. У нас работали хорваты, сербы и мусульмане. Всю войну мы остались друзьями. Мы были просто врачами. В отделении уха, горла и носа меня никогда не занимали имена и фамилии — только болезнь и то, как помочь. Самыми счастливыми были минуты, когда я могла пожать руку выздоровевшему пациенту и пожелать ему добра.

Смотреть, как рвут её город, было невыносимо — но она держалась. За всю войну я не пропустила ни одного дня и ни одного часа работы. Больница стояла почти на линии фронта. Как и мой дом. Уж врач-то наверняка нашёл бы способ выбраться из этого содома. Я осталась, потому что люблю свой город и свою профессию. Мать двух подростков, она уберегла сыновей, отправив их из страны. Я дожила до того, что мои дети спасены. Это меня и держало; и этой тяги я бы ни на что не обменяла. Старший сын уехал на Кипр и женился на африканке; у пары мальчик. Муж Маи — инженер-электрик. Сегодня она делает что может, чтобы сшивать своё сообщество — от человека к человеку. Оглядываясь на то, чего ей стоило успокаивать разгулявшихся боевиков, она говорит ровно и твёрдо: что бы ни случилось, я остаюсь такой, какой была всегда. Военное время у меня позади.

Медиха Филипович

МЕДИХАЯ не имела права пренебречь тем, что мне дано от природы; я была обязана людям. Может, звучит претенциозно, но я чувствовала, что должна это миру вокруг себя.

Медиха была единственной женщиной-депутатом в первом боснийском парламенте. Она родилась в декабре 1944 года и рассказывает историю своей семьи как метафору истории Боснии: её прадед, османский вельможа, к концу жизни оказался подданным Австро-Венгрии. Дед, родившийся в габсбургские годы, взрослым жил уже в Королевстве Югославия. Жизнь отца началась в королевстве, а мужчиной он стал при коммунизме. Я родилась при коммунизме, а теперь должна привыкать к новой системе. И думаю: в каком государственном устройстве будут расти дети моего сына?

Несмотря на все зажимы, детство она помнит счастливым: образование считалось высшей ценностью, как и умение отдавать. Сегодня её тема — благородство обязывает. Я решила, что у меня будет и ребёнок, и профессия, потому что я честолюбива… я много работаю… и я хорошо училась. Мне противно, когда талантливые и способные люди растрачивают свои дары и уносят их в могилу. Мать вдохновила её пойти в медицину; Медиха стала ортодонтом, год провела в Кентукки, а потом разработала дешёвую альтернативу брекетам. Из Сараева она переехала с мужем в Белград, но брак распался, когда сыну был год. Вернувшись в Сараево, она изо всех сил поддерживала связь сына с отцом, который позже погиб в автокатастрофе. Когда началась война, белградская родня мужа предложила забрать мальчика. Боян решил остаться со мной в Сараеве. Конечно, мы и понятия не имели, что нас ждёт. Она стала голосом умеренности, настаивая на многонациональном обществе даже тогда, когда националистические партии играли мускулами. Сейчас она — посол в Швеции.

Мирхуниса Зукич

МИРХУНИСАПолитики, которые знают меня годами, просто не замечают меня. Никогда не берут трубку. Но мне всё равно, потому что я знаю, что делаю я, — и знаю, что делают они.

Профессор бухгалтерского учёта, пожалуй, лучше других сумеет вести счёт людям, желающим вернуться домой, — но о собственном пути Мирхуниса (в начале этих интервью она носила фамилию Комарица) говорит неохотно. Она видела жизнь с разных сторон: бежала с семьёй из просторной квартиры в благополучном сараевском пригороде в существование в одной комнате. Она уверена, что мужчины у власти никогда не принимали её всерьёз, — но говорит о своих достижениях уверенно: совладелица успешного бизнеса горнолыжного снаряжения, больше двадцати лет преподавала в Школе экономики. (Свой учебник она переписывала при свече, в войну.) Сын и дочь-подростки войну пережили — а девятнадцатилетний брак не пережил мира.

Отойдя от академической жизни, Мирхуниса стала работать с сотнями изнасилованных женщин, помогая им найти кров, когда они добирались до Сараева беженками. О тысячах злодеяний, которые ей описывали, она рассказывает почти будничным тоном — но с состраданием. Её истории безжалостно больны и точны. После войны работа с беженцами забрала её целиком; она спит меньше пяти часов в сутки. Когда я провожу время с женщинами, пережившими бойню в Сребренице, я становлюсь сильнее. Свой брак я потеряла по своей вине; а у этих женщин близких отняли. И всё равно они идут дальше. В работе она отчаянно смела — иные сказали бы, безрассудна: в войну она собирала соратниц прямо на улицах, назло снайперам. Я была уверена, что с ними ничего не случится — и со мной тоже. Этот дух и втянул её в работу, которую другие сочли бы невозможной: она помогает вернуться домой людям всех традиций.

Нада Ракович

НАДАЭту войну устроили какие-то больные головы. Не мои пациенты. Не мои коллеги. И не я.

Нада выросла в пятидесяти километрах от Сараева. Религию в её семье соблюдали как все вокруг: праздники — и почти ничего больше. Семья была рабочая: мать работала прислугой, отец пил; они развелись. Брат от рождения был глухонемым. Девочкой Нада училась на одни пятёрки и исполнила мечту матери, вырвавшись из круга нужды. В 1990 году она вернулась в свой городок педиатром, чтобы жить с матерью, с которой, по её словам, они «сросшиеся». К концу войны Нада оказалась между сражающимися боснийцами и хорватами. Она спаслась с семьёй, но дом и всё имущество пришлось бросить.

В 1998 году она вместе с пятью другими боснийками из разных партий готовила ту самую успешную сараевскую конференцию, призывавшую женщин идти в политику. Сама Нада недолго была депутатом парламента Республики Сербской — в партии, которую вела Биляна Плавшич, позже осуждённая как военная преступница. Сейчас она живёт в северной Боснии, у хорватской границы. Я ехала к ней несколько часов — через пять лет после войны. Дорога в её город походила на киношную декорацию: обрубки деревьев, дома со сорванными крышами, красный кирпич высыпается из них, как конфетти из гигантских коробок. Длинные голые трубы неловко тянулись из фундаментов; на оставшихся стенах синей краской было выведено: «Мы держим слово» и «Спонсор — …». О неравенстве полов Нада говорить не любит: да что я знаю? Я никогда не чувствовала, что стою меньше, потому что я женщина. Может, у необразованных женщин в деревнях прав было меньше, но я всегда была самостоятельной. Не думаю, что мы отличаемся от американок или европеек.

Нурджихана Джозич

НУРДЖИХАНАКогда мы увидели баррикады, стало ясно: что-то происходит; а по сербским медиа было понятно, что что-то затевается. И всё равно я не могла вообразить — даже в самом страшном сне — ничего похожего на эту войну.

Может, из-за долгих лет в журналистике и редакторстве Нурджихана говорит — низким, ровным голосом — с редкой прямотой и о личном, и о работе. Улыбается мало, чаще рот сжат, но нежность в ней всё-таки видна. Родилась в Братунаце, в нескольких километрах от Сребреницы, училась в Тузле, Сараеве и Белграде, работала в газете для молодёжи. Переехав в Сараево, тосковала по белградской художественной жизни, но в своём деле была изобретательна: сплетала журналистику с психологией, социологией, разговором о нуждах людей. Она организатор не меньше, чем журналистка: открывала консультации без записи и телефоны доверия для тех, кому совсем плохо. В войну ей удавалось выпускать журнал «Жена 21» — о том, что тревожит боснийских женщин («жена» — женщина) в двадцать первом веке. Семья для неё огромная ценность: детей у неё нет, но есть братья и сёстры и одиннадцать племянников и племянниц. Когда сербские силы терроризировали её район, она месяцами жила с престарелой матерью в подвале своего дома.

О войне она говорит так: кое-чего я никогда не пойму. Я много думала об этой войне, писала о ней, пыталась объяснить — но она для меня великая загадка. Я взяла интервью у двух тысяч человек в своей Добрине. Больше всего меня поразила готовность людей помогать друг другу, рискуя собой ради раненых. Люди, до этого незнакомые, делились последним… А с другой стороны, я видела квартиры, в которых прятались снайперы, и находила бомбы, сделанные из банок для консервирования фруктов. Это было ужасно… невероятно.

Рада Шешар

РАДАЯ сербка, поэтому могу это сказать: только когда мы сумеем признать, что агрессия была намеренной, — и осудить её, — мы сможем отмыть всех сербов от этого преступления.

Руки Рады почти не останавливаются, пока она говорит: кулаки — когда речь об убеждениях, пальцы перебирают бусы, когда рассуждает отвлечённо, ладони порхают, вычерчивая в воздухе улицу. По иронии, с такой выразительной жестикуляцией она двадцать пять лет работает на радио. Свою чуткость к человеческим историям она связывает с деревней под Пале, у самого Сараева, где выросла одной из четырёх детей. Отец был железнодорожником, мать — домохозяйкой. Глаза Рады загораются, когда она описывает своё село: там были луга, водопады… Там я научилась свободе. Всю жизнь [сжимает оба кулака] я несу свою деревню в себе. Я черпаю из неё силы. Но жить там я бы не стала. У людей романтические картинки деревенской жизни, а она тяжёлая. Физически на такую жизнь её не хватало. Я мечтала стать профессионалом. Она уехала учиться в Сараево, окончила курс по югославской литературе первой в потоке. В академии места не нашлось, и она случайно попала на Радио Сараево, где быстро утвердилась в журналистике. Вышла за боснийского хорвата, родила сына и дочь.

Когда началась война, Югославская народная армия стала выбивать окна в их пригородном доме — пока квартиры Рады и её соседей не были разрушены до основания. Она с мужем и двумя детьми ушла к его сестре, в центр города. И там, сосредоточившись на перепуганных, изломанных людях, которые стекались в Сараево из других частей Боснии, она вывела их сокровенные свидетельства в эфир.

Сабиха Хаджиморатович

САБИХАЭту войну ввезли в мою страну. Женщины её не начинали — но страдают от неё именно они.

Сабиха выросла в Горажде, где руководила радиостанцией, а в 1984 году уехала с мужем работать журналисткой в Ирак. Она видела разорение ирано-иракской войны — и никогда не думала, что нечто похожее случится у неё дома. Во время войны в Персидском заливе она была в Саудовской Аравии корреспондентом радио и телевидения и с изумлением следила за тем, как разрастается конфликт на её родине. В Боснии была прекрасная система образования. В наших деревнях были школы; у нас была культура, клубы; большие красивые дома; у каждого машина и телевизор. У меня сердце щемило, когда Боснию сравнивали с Сомали. Хорошо, у нас была война, и в Африке была война, и все мы люди. Но в Сараеве встречаются четыре религии. А они разрушали мечети, разрушали церкви, синагоги… Цивилизация!

Горажде досталось особенно тяжело: без снабжения, без электричества; люди ели корни из леса и добывали ток из реки. Сабиха до сих пор не понимает, как её коллеги-сербы и коллеги-хорваты могли бросить своё сообщество, оставив его анклавом босняков, куда стекались беженцы. Из-за границы Сабиха организовывала помощь. В Омане дети приходили ко мне со своими двумя долларами — для детей Боснии, чтобы те не голодали. В Москве она делала то же самое, работая корреспонденткой. Психолог по образованию, Сабиха представляет себе целую Боснию, где женщины воспитывают следующее поколение. Она создала своё информационное агентство, выпускала кукол в костюмах разных боснийских традиций, участвовала в женском деловом объединении балканских стран. А видит она ещё шире: мы граждане мира. Мне повезло узнать разные культуры, но я не имею права ненавидеть различия.

Сузана Анджелич

СУЗАНАПравда в том, что войну мы проиграли, потому что потеряли свою страну, — и потеряли её в Дейтоне.

Фамилия журналистки Сузаны звучит почти как «ангельская». И это ей идёт: она удивительно располагает к себе, глядя собеседнику прямо в глаза. Сузана родилась в 1968 году в Тесличе — городе, оказавшемся теперь в Республике Сербской. Оба родителя были атеистами, отец — членом Компартии. Отличница, она вступила в партию в шестнадцать; выросла, не празднуя ничего специфически сербского и не поддавшись национализму, который позже накрыл край. Учиться журналистике она поехала в близкое Сараево. По окончании вместе с несколькими молодыми коллегами основала прогрессивную «Слободну Босну» («Свободную Боснию»), которая — в отличие от большинства изданий — резко выступала против войны и спорила с мыслью о её неизбежности. Прежние соседи из Теслича осуждали её работу в «мусульманском», как они считали, издании, но родители поддерживали её полностью. Как сербка Сузана имела лучший доступ к Югославской народной армии и до войны писала о ней под вымышленным именем.

В осаде Сараева у журнала кончились деньги. Сузана поехала в Теслич за едой к родителям — но отец попросил её уехать ради собственной безопасности. В Нови-Саде она встретила и вышла замуж за художника из сербско-хорватской семьи, не теряя связи с коллегами из «Слободны Босны». В 1995-м, когда журнал возобновился, она вернулась в него корреспонденткой из Сербии. В 1996-м они с мужем переехали в Сараево — но как не-мусульманин он не смог найти работу по специальности. Он уехал в Англию на два года, брак этого не вынес; они развелись. Сейчас Сузана работает вольной журналисткой и пишет вместе с коллегой-боснячкой книгу о главных фигурах войны.

Таня Люич-Миятович

ТАНЯПрезидиум, членом которого я была, никогда не утверждал решения о разделе Боснии.

«Лояльная сербка» Таня выросла в Сараеве. Её отец, высокий командир в армии Тито, был известной фигурой Второй мировой. Школу, гимназию и университет она окончила в Сараеве. Развелась, когда дочерям было десять и четырнадцать. Фамилия у неё на слуху — возможно, и поэтому она смогла оставить кафедру ландшафтной архитектуры и стать депутатом ещё до войны. Там, а затем и в семичленном президиуме, Таня наблюдала, как политические перепалки превращаются в глубокие расколы. Но даже когда конфликт разгорался, войну она вообразить не могла. Как и у других в Сараеве, её жизнь скоро рассыпалась в хаос. Когда по нам стреляли, мы больше берегли свои пластиковые канистры с водой, чем собственные тела, — воду было так трудно достать.

Таня дала венскому телевидению интервью о жизни в осаде. Говорила она так, что министр иностранных дел Австрии попросил включить её в дипломатический корпус. В 1993 году она стала послом Боснии при ООН в Вене — и получила возможность говорить за свой народ. Она жёсткая и упорная, при всей своей светскости. Таня последовательно и непримиримо выступала против фактического раздела Боснии, случившегося за дейтонскими столами. После войны она осталась в Социал-демократической партии и была намечена на пост вице-мэра Сараева. О том, каково женщинам в политике, она знает изнутри: на своей жизни я видела, как тяжело женщине пробиваться, — и настаивает, что для прочного и справедливого мира изменения нужно закреплять законом. Она участвовала в десятках инициатив, сшивающих разрывы, и предложила международную поддержку годовщины бойни в Сребренице — хотя убийцы были сербами, как и она сама.

Валентина Пранич

ВАЛЕНТИНАТе, кто вёл эту войну… мы этих людей не знали. Мы знали только, что нам страшно.

В глазах Валентины — усталость, обычная для матерей неугомонных малышей. Она родилась в 1974 году и выросла со старшей сестрой под Сараевом. Подлугови — чуть больше деревни. Её страстью была поп-культура, и футболка с «Аббой» у неё до сих пор жива. Валентина — хорватка, замужем за боснийским сербом, давним другом семьи. Она говорит, что разница происхождения им ничем не мешает. А о правах: сегодня женщинам дают не те же возможности, что мужчинам, но когда-нибудь к нам будут относиться как к равным. В конце концов, и мужчина, и женщина могут быть юристами или получить любое другое образование. [Улыбается.] Мы все умные. И всё же её фразы часто начинаются с «что тут скажешь?» — а дальше идут важные размышления о причинах войны и надеждах на примирение.

Когда война подступила к селу, она бежала с сестрой в Сербию, где к ней отнеслись по-доброму. Она благодарна сербскому врачу, который следил, чтобы она и её ещё не родившийся ребёнок были здоровы. После войны Валентина живёт с мужем, ребёнком и родителями мужа. Как когда-то её мать Ана оставила обувную фабрику, растя двух дошкольниц, так и Валентина сидит с сынишкой дома, пока муж работает водителем. Времена трудные по деньгам, но жизнь мы любим. Займы Боснийской женской инициативы (через организацию «Женщины для женщин») помогли ей взяться за свиней — прибавка к столу и к доходу. Война заняла почти всю её раннюю жизнь, говорит она с горечью; она надеется на лучшее для маленького Надана. Все женщины одинаковы, какой бы традиции они ни были. В этой войне мы прошли через одно и то же: страдали одинаково — и были храбрыми одинаково.

Весна Кишич

ВЕСНАНациональность в нашей работе не имеет значения. Мы прекрасно понимаем друг друга. А почему бы и нет? Мы все женщины.

Весна родилась в 1956 году в «самой красивой части бывшей Югославии — на равнинах Славонии», в восточной Хорватии. Её растила любящая бабушка, а потом она переехала в Боснию — сначала в школу, затем в экономическое училище. Переезд был удачным: боснийцы, говорит она, «такие тёплые и такие славные». Работу бухгалтера она нашла сразу после выпуска. Лицо у неё приветливое, голос успокаивающий — даже когда речь о страшном.

Муж Весны, боснийский серб, был спортивным журналистом. Работу они потеряли оба — из-за национальности. Их квартира оказалась на линии фронта. Весна мучилась, не зная, что говорить дочери-подростку о её смешанном происхождении и о том, как это связано с причинами, которыми объясняли творящееся вокруг насилие. Мужа избили и выслали в Сербию; он пропустил пять лет жизни дочери и не мог оградить её и жену от лишений и беды. Свёкор потерял пол-ноги на мине.

Утешение Весна нашла в католичестве: до войны она считала себя атеисткой, но чем больше становилось хаоса, тем сильнее возвращалась вера. Она ведёт «Антонию» — организацию, названную по её приходской церкви, самой большой в Боснии. Женщины «Антонии» бесплатно ухаживают за стариками, учат других женщин, закрывают нужды местного здравоохранения. Они завели швейную мастерскую, чтобы кормить свои проекты. Кроме того, Весна — одна из ключевых фигур послевоенной Лиги женщин-избирательниц Боснии и Герцеговины, которая втягивает женщин в политику.