Введение

Памятка слушателю

Несколько мыслей — теперь, когда мой читатель входит в Боснию времён войны и первых лет после неё.

Сначала о вопросе беспристрастности. Когда мне сказали, что у этой книги антисербский уклон, я попросила помочь мне с правкой двух сотрудников Госдепартамента, проведших в Боснии за годы войны больше времени, чем кто-либо другой. Один предупредил: «Не позволяйте критикам разбавлять Балканы. Международное сообщество всегда пыталось это делать, потому что не верит в правое и неправое». Второй отрезал: «То есть вы должны объяснить, почему вы не были на стороне тех, кто на холмах и обстреливает город снарядами? Разве быть нейтральным в такой ситуации — добродетель? Нет! Не давайте себя обнейтралить». С учётом этих советов я решила не подгонять искусственно свою картину того, что слышала и видела.

Значит, я приношу читателю самое точное изображение мира двадцати шести боснийских женщин, какое смогла сделать. Слова — их, рамка — моя. Собирать, анализировать и редактировать их рассказы было делом и общественным, и очень личным. В общественном плане их работа — прообраз для тех, кто определяет политику войны и мира. В личном — мы были друзьями. Я называю их по именам не из недостатка уважения, а из-за доверия между нами. В моём тексте они входят в абзац именем, набранным особо, и это кажется мне единственно уместным. Кроме того, я переделала часто скованный язык переводчика в живую речь, более верную тону наших разговоров.

Мою задачу усложняли ярлыки, которыми внешние наблюдатели описывали стороны конфликта, — в первую очередь этнические классификации, вышедшие на первый план во время войны. Употребление в этой книге слов «серб», «хорват», «босняк», «мусульманин», «боснийский серб» и так далее в равной мере вводит в заблуждение и проясняет. Именно стратегией националистов, разжигавших войну, было подчёркивать разделяющие групповые идентичности, чтобы оправдать захват земли, известный как «этническая чистка». Но этнические категории лгут о том, как много людей были смешанного происхождения. Пользуясь этими ярлыками, мы вдобавок подразумеваем, будто люди сами так о себе и о других думали. Мне рассказали десятки историй, свидетельствующих о полном равнодушии к этничности до войны. Так что, с одной стороны, употребление этнических ярлыков воспроизводит националистический метод «разделяй и властвуй». С другой стороны, реальность боснийской войны в том, что эти ярлыки стали обыденностью и были вписаны в политическую структуру Дейтонского мирного соглашения, которым война закончилась. Остаётся жить с неудобной непоследовательностью. Отбирая героинь книги, я учитывала и балансировала этническое происхождение. Но, описывая их через эти категории, я оказываю им плохую услугу.

Особенно сложно подобрать верное слово для боснийцев с мусульманским наследием. Логично, конечно, называть таких боснийцев «мусульманами», если про других говоришь «католики» или «православные». Но применять религиозный термин к одной группе, а о других говорить нерелигиозными словами («хорват», «серб») — значит подкреплять мысль, будто конфликт был остатком религиозной войны, которую вели с османами или против них. Поэтому некоторые женщины в этой книге называют себя «босняками», а не «мусульманками».

Другие держат от вопроса ярлыков эмоциональную дистанцию. КАДА, например, из небольшого села, настаивает, что всегда называла себя мусульманкой и будет называть так и дальше. «Босняк» для неё звучит искусственно. А МЕДИХА, профессор медицины и депутат, и ЕЛКА, которая руководит культурным центром, хотели быть уверены, что я употреблю слово «босняк». Поскольку моя цель — передать голоса самих женщин, я буду говорить «босняки», когда речь о народе, который десятилетиями, возможно, и не думал о себе в таких различениях, а теперь вынужден. Когда я пишу «мусульмане», это либо потому, что речь именно о вере, либо потому, что так сказала сама говорящая.

Несмотря на все трудности с языком и категориями, женщины и я были сформированы нашими отношениями, и нам друг с другом относительно легко. А вот читателю досталась задача не из простых: пройти через коллективные разговоры, слушая один голос, потом другой, потом третий, — и наверняка растеряться, не помня, кто есть кто. Пусть лучше мой читатель подавит тягу к простой сюжетной линии. Краткие портреты говорящих, в алфавитном порядке по именам, идут после основного текста как справка, вместе с фотографиями; кое-где по тексту есть подсказки. И всё же, наверное, будет ошибкой пытаться соединить все точки в истории каждой женщины. Если сюжеты сплетутся в один вихрь — это, в конце концов, вернее жизни.

В примечаниях есть чуть больше подробностей о сложном контексте, лежащем под словами женщин. Но я неуютно сознаю, как много осталось за пределами книги, растянутой на двадцать шесть жизней. Читатель может найти противоречия — и это не ошибки. Живём ли мы в войне или в мире, производим политику или потребляем её, называем ли домом Балканы, Штаты или весь мир, — наши действия, наши мысли, наши жизни неопрятно вываливаются за границы простого повествования. Как эти женщины и как политики, определившие их судьбу, мы стабильно держимся нестабильных взглядов, игнорируем вполне обоснованные ожидания и сбиваем с толку тех, кто знает нас лучше всех, — потому что мы приспосабливаемся к опыту, который к нам приходит, и меняемся вместе с ним. Женщины этой книги напоминают нам: жизнь — не пазл. Кусочки не сходятся.