Закрывающие мысли

За эти годы двадцать шесть женщин стали важной частью моей жизни, а я — их. Я сидела среди них, стояла перед ними, делила с ними трибуну. Мы обменивались письмами и открытками к праздникам, украшениями, блокнотами, советами о детях, платками, духами, домашней настойкой, вареньем — и планами переустройства мира. На одной неделе я звонила в Вашингтон, чтобы там услышали предложенные ими стратегии. На другой — мы вместе оплакивали утраты. Эти заметки объясняют, каково нам было идти рядом.

Мой путь

РАДАУдачи вам. Надеюсь, ваша книга будет иметь успех.

СУЭНИЧестно говоря, я никогда не думала об этой работе как о профессиональном проекте. Я просто не могла уйти из Боснии, унося с собой сотни часов разговоров с такими женщинами, как вы, и не сохранив их для других.

НАДАВидите? [показывает на кухонную стену] Это календарь, который вы мне прислали, с видами Колорадо. Я думаю о вас каждый день.

АМНАПожалуй, стоило пережить эту войну хотя бы для того, чтобы узнать, кто на самом деле твои друзья и что на самом деле значит дружба.

На этих страницах сходятся двадцать семь путей: двадцати шести боснийских женщин и мой. Никогда, даже в самых смелых мечтах, я не представляла себя голосом женщин другой страны. Но дорога, которая привела меня в их жизни, была вполне логичной — просто её конечная точка оказалась неожиданной.

Я пришла к изучению бывшей коммунистической страны из дома, где отец был убеждённым антикоммунистом: последние двадцать лет своей жизни он посвятил тому, чтобы «спасать Республику США от заблудших врагов свободы». Ребёнком я с ужасом смотрела на коммунистическую угрозу, но к юности моё внимание уже вышло за пределы границ моей страны. В церковном летнем лагере я объявила, что стану миссионеркой Южной баптистской конвенции.

Если моя взрослая жизнь — социальная работа, дипломатия, преподавание — и оказалась неортодоксальной формой служения, ею всё равно двигало чувство миссии. Это чувство только окрепло, когда задолго до замысла этой книги я с головой ушла в работы гарвардского детского психиатра Роберта Коулза — шестьдесят томов и сотни статей — ради диссертации по пастырскому попечению и консультированию. Я разбирала метод, которым доктор Коулз добывал понимание из отношений «наблюдателя-участника», — основу его живой социальной критики; сама я называла это «социально-этическими измерениями сочувствия». Он настаивает на том, чтобы отбрасывать слишком удобные категории, умеет замечать в человеческом опыте неожиданное и чтит повседневный героизм. Эти принципы десять лет спустя определили мои отношения с боснийскими женщинами.

Дописывая диссертацию в начале восьмидесятых, я помогала создавать Женский фонд Колорадо, поддерживавший экономическую самостоятельность женщин. Фонд доказал: женщины могут — и им стоит — тянуться друг к другу через границы класса, расы и опыта, чтобы строить прочные союзы. Меня вдохновляла изобретательность этих женщин, часто в очень трудных обстоятельствах создававших организации снизу. Кроме того, за шестнадцать лет в Колорадо я участвовала в десятках инициатив, направленных против психических болезней, подростковой беременности, неграмотности, нищеты, насилия и расовой дискриминации. Я видела вблизи и мучительность переселения — брала в свой дом беженцев из Эритреи и Лаоса; а возглавляя программы губернатора по доступному жилью и бездомности, поняла, что значит для человека иметь дом.

Через общий интерес к внутренним проблемам страны я познакомилась с Биллом и Хиллари Клинтон. В 1993 году президент Клинтон объявил о моём четырёхлетнем назначении послом в Австрии. Я оказалась дипломатическим новичком среди международных экспертов, занимавшихся войной. Мои коллеги были столпами внешней политики, чьи фамилии — Холбрук, Галлуччи, Вершбоу, Фёрт — стояли в самых престижных списках. Каждый входил в свою балканскую роль с десятилетиями опыта. Мне было чуть больше сорока, и я ещё училась опускать свой мягкий высокий голос, стоя лицом к лицу в спорах о политике с министрами иностранных дел и четырёхзвёздными генералами, членами кабинета, советниками по национальной безопасности и президентом Соединённых Штатов. На это уходила вся уверенность в себе, какую я могла из себя выжать.

А среди боснийских женщин я была дома. Наши встречи не выжимали меня — они меня наполняли. Пусть слова часто шли через переводчика, мы были близки: у нас была общая любовь к дому, общее недоверие к патриархальной политике, почти отчаянная тревога за детей, общее понимание того, как справедливость связана с внутренним исцелением, — и умение сказать всё это глазами или прикосновением, когда слов не хватало. Большинство женщин, у которых я потом брала интервью, знали меня или слышали обо мне годами: за мной уже закрепилась репутация друга боснийских женщин.

И всё же моя роль была непростой. Я входила в комнату с печатью единственной сверхдержавы мира — надежды или проклятия боснийцев, смотря по их взглядам. На фоне европейского политического паралича Соединённые Штаты сохраняли блеск игрока, требующего действий. В той мере, в какой Америка помогла закончить бессмысленную и страшную войну, нас ценили по обе стороны этнических линий — включая сербских женщин, с которыми я встречалась.

Помимо политических допущений, встроенных в мою должность, барьером был и сам высокий статус посла: он подразумевал не только власть, но и ответственность. Хорошо хоть я не выглядела, не говорила и не двигалась как типичный дипломат: это помогало, потому что чувства боснийцев к международному сообществу нередко были едкими. После того как легковооружённые силы ООН с приказом «не принимать сторон» стояли и смотрели, как танки и снаряды разрывают жизни и целые общины, многие боснийцы испытывали к ООН физическое отвращение и иногда плевали вслед машине с «голубыми шлемами».

Зато у меня не было и обычной ответственности за проведение внешней политики; я могла позволить себе роскошь — ехать туда, куда хочу, делать то, что считаю нужным, и с теми, с кем хочу. Несколько боснийцев говорили мне: поскольку во время войны стреляли не женщины, им после подписания мира было легче переходить линии разделения. Точно так же и меня никто в Боснию не назначал — а значит, я не несла на себе вину за внешнеполитические провалы. Боснийцы принимали мои усилия как подарок гостьи. Мой путь на время сошёлся с их путями, и на этом отрезке дороги я получила уроков на всю жизнь. А они, кажется, были рады обществу.

Разговор

КРИСТИНАЯ не могу описать это словами. Это надо прожить.

АЛМАОчень трудно выразить словами, как война творит безумие… и никто не спрашивает у тебя разрешения.

ИРМАЗнаете, об этом действительно тяжело говорить, потому что все последние годы я старалась просто забыть. Странное дело: вся война как будто сжалась в один день.

МАЯЯ не умею говорить о себе. Там, откуда я родом, судить о нас — дело других. Моя ответственность — работать и поступать так, как я считаю правильным. Но на это интервью я согласилась — просто потому, что его ведёт женщина.

ВЕСНАМы женщины, значит, мы понимаем друг друга.

Выводя женщин Боснии и Герцеговины не только на эти страницы, но и на сцену международных дел, я обязана сказать им спасибо. Что бы они сами ни говорили, Кристина, Алма, Ирма, Мая, Весна и ещё двадцать одна женщина дали редкую по глубине картину того, с чем сталкиваются и что могут женщины в разгар жестокого конфликта. Они много работали над этой книгой: терпели сырое, необработанное вспоминание, дорожную возню ради интервью, сверку переводов, новые поездки, новые встречи, редактуру — и вдобавок неповоротливость автора, пишущего первую книгу.

Мы провели вместе множество часов: сначала выстраивали отношения, потом записывали разговоры. Вернувшись домой, я смотрела на кучу расшифровок — десятки часов записей. Мои собеседницы, следуя за потоком сознания, рассказывали о том, что было до войны, во время неё и после. Они говорили без подготовки; моей задачей было создать порядок. Раздумывая над устройством книги, я колебалась: то мне хотелось идти за драматическим повествованием каждой женщины как за отдельным, замкнутым в себе целым, то — дать читателю тот опыт, который я сама годами получала в Боснии: сидеть в комнате с несколькими подругами и обмениваться воспоминаниями и мнениями.

Перечитав литературу, вышедшую из Боснии, я решила: книги «портретов боснийских женщин» уже написаны, хотя чаще всего они о жизни беженцев или о других сюжетах жертвы. Поэтому эта книга выстроена как тематический разговор женщин, которые могут соглашаться или спорить — со мной, друг с другом или с общепринятой мудростью о Балканах. Надеюсь, живость этих разговоров возместила читателю недостаток удобной последовательности в рассказе каждой. Кстати, та же живость была и в моей работе: за годы мой план менялся, по мере того как понимание отстаивалось и из океана слов всплывали связи.

В интервью мне очень пригодилось раннее образование в консультативной психологии. Я не составляла для каждой женщины списка вопросов; главной задачей было создать среду доверия, а потом уйти с дороги — пусть женщина напротив идёт туда, куда её тянут собственные мысли. Вторая задача — не отставать: пойти с ней в неожидаемые закоулки, свернуть вместе с ней, не пытаясь предугадать маршрут. Только потом можно было отступить на шаг и посмотреть, куда она пришла, сравнивая, где её путь пересекался с путями других путниц, а где расходился.

Завязать разговор оказалось просто. Чаще всего в гостиничном номере или у неё дома я садилась на стул напротив собеседницы, а переводчица держала видеокамеру. Иногда обстановка казалась ненатуральной: угол спартанского зала для встреч, одинокий стакан воды на пустой скатерти, будто нелепый реквизит. Но напряжение тем и густое доверие между нами растапливали любую скованность. Слушая записи позже, я поняла: так говорят друзья.

НАДАМы с мужем очень хотели бы, чтобы вы приехали к нам в гости, если будет возможность. У нас хороший дом. — СУЭНИ: Спасибо. — НАДА: Приезжайте, с семьёй, с детьми. Места хватит на всех. Мы вас устроим. Не в уплату за что-то, а от сердца. [Через год, когда я читала Наде её текст для проверки, мы обе улыбнулись: я сидела у неё на кухне в Дервенте, в трёх часах к северу от Сараева.]

Наша дружба держалась на взаимности. Мне не было интересно сохранять академическую дистанцию. От смены часовых поясов и длинной череды интервью к концу дня у меня слипались глаза — и тогда мои собеседницы заботливо предлагали уложить меня спать. Мы были такими друзьями. Я поверила ГАЛИНЕ на слово, когда она просто сказала: Вы мне очень симпатичны. Поэтому я так открыта. Обычно я не хочу так говорить. И всё же такие слова удивляли меня, когда я слышала их, рассыпанные по записям. В самом разговоре я их не замечала, а потом понимала: в них — ключ к нашему взаимному доверию и к глубине разговоров. Непрошеное подтверждение пришло от МИРХУНИСЫ: Вы первая женщина, которая открыла мою душу. У меня мало времени на чувства. Честно говоря, при моей работе у меня мало времени на себя. Что такое «открытая душа», я понимала.

Свободная от роли дипломата, я была свободна и от рамок учёного-исследователя. Я могла принести этим женщинам себя — не только аналитический аппарат. Поэтому, когда ЕЛКА рассказывала мне, как пережила смерть сына, я почувствовала, что по щекам текут слёзы, — но не от жалости. Я была вместе с Елкой: я представляла, что теряю своего Генри или маленького Тедди. Это была не терапия, и я не чувствовала обязанности держать терапевтическую границу. Мы с Елкой просто были рядом. В конце интервью она вспомнила другую встречу, много лет назад: Это второй раз, когда я вижу, как вы плачете со мной. Для меня это очень много значит.

Перелистывая расшифровки, я нашла один разговор, который вмещает в себя всё наше доверие.

КАДАУ меня чувство, будто я знаю вас годами. Будь мой муж жив, он сказал бы, что вы настоящая госпожа, — и я бы согласилась. — СУЭНИ: И всё-таки мне очень тяжело задавать все эти вопросы: мне кажется, что мы снова разжимаем боль. И как бы хорошо я ни написала, я не смогу передать глубину вашего опыта. — КАДА: Не переживайте. Вы мне как близкий друг, как сестра. Может, вас не было со мной в самое худшее время, но вы хотите, чтобы мне стало легче. Вот это и делает вас моей сестрой.

Эту связь укрепляло и одно условие: Када — и все остальные, у кого я брала интервью, — могли вычеркнуть из исходного материала что угодно или что-то добавить. Такими были условия наших разговоров, и такими остаются условия этой книги. Иногда слова, сказанные в один год, редактировались позже, когда чувства смягчались. Круг страха стало «трудно» разорвать, а не «невозможно». «Усташеские силы» превратились в «хорватские». «Моджахед», выселивший сербского квартиранта из сараевской квартиры, стал «солдатом армии Федерации». «Геноцид» стал «этнической чисткой». Женщины понимали: язык не только описывает — он ещё и лепит будущее.

Особенно расстроило боснийское издание этой книги Галину. Ей показалось, что я несправедливо изобразила её как женщину, порой говорящую языком сербских апологетов. Она сказала, что книга односторонняя, её слова вырваны из контекста, а многое из того, что она делала для демократии, терпимости и доверия, опущено. Прочитав, что я поддержала бомбардировки Сербии силами НАТО во время косовского конфликта, она была разочарована и недовольна тем, что предисловие к книге написал президент Клинтон. Мы остались друзьями и договорились о ряде изменений в рукописи английского издания.

Другим женщинам было слишком больно видеть напечатанными некоторые темы: оборвавшуюся любовь. Он ушёл на свою сторону, я — на свою. Что ж, такое было время. Одна женщина вычеркнула длинное и драматичное описание своего романа с женатым мужчиной. Другая убрала намёки на домашнее насилие в боснийском обществе. Третья удалила слова о том, что политические партии полностью подчинены мужчинам. Ещё для одной правки были необходимы из-за политической ситуации вокруг родственника, за чью безопасность она боялась.

Как бы близки мы ни были во время интервью, бывали испытания, которых наше доверие не выдерживало. Муж одной из моих первых собеседниц был обвинённым военным преступником и ждал суда в Гааге. Она была убеждена в его невиновности. Я сама долго и настойчиво добивалась задержания тех, кого обвиняли в злодеяниях, — но, слушая, как женщина напротив рассказывает, как каждый месяц везёт двух сыновей к отцу в тюрьму, я могла её понять. Я сказала ей, что выросла в семье, которую многие демонизировали как правых экстремистов. В ответ моя новая знакомая наклонилась вперёд, пристально посмотрела мне в глаза и тихо сказала: «Скажу вам как женщина женщине…» И выложила всю свою историю. Когда мужа осудили, она проехала шесть часов, чтобы объяснить мне, почему решила не входить в эту книгу.

В сотнях таких часов «женщина женщине» темы наших разговоров расходились широко: от философских основ до планов проектов, от тревог об экономике до выедающих утрат, от политических вопросов до романтических воспоминаний. Мы сравнивали мужей; в другой раз говорили о детях — сочувствовали, советовали, подбадривали друг друга. На одном интервью присутствовали три поколения, и наши жизни сомкнулись поверх времени и культуры.

ВАЛЕНТИНАПростите, мне пришлось взять с собой сына. — СУЭНИ: Я сама делала так сто раз со своими. — ВАЛЕНТИНА: Матери понимают друг друга.

«Матери понимают друг друга» оказалось частью моего метода: допущение общего опыта, которое позволяло признаваться в успехах и провалах, в тайных надеждах и в горе — и приносило огромное богатство знания. Суть была не в самом материнстве: некоторые из этих женщин детей не имели. Материнство было скорее метафорой множества способов, которыми мы находили друг друга. И всё же у нас было разделение труда: рассказать эту историю могли только они, а придать ей форму — только я.

ЭМСУДАМногие наблюдатели не поняли — и потому говорили неправильные вещи. Они ранили нас своим незнанием и непониманием. — СУЭНИ: Я боюсь, что так будет и с этой книгой. — ЭМСУДА: Ничего. Мы привыкли. Мы не обидимся.

Мне придётся опереться на это предложенное Эмсудой понимание — и даже прощение, — принимая задачу рассказать её историю и другие. Каким бы изобретательным ни был каркас, как передать в логической, «доступной» читателю последовательности сам натиск безумия? Как вместить в убедительную и сжатую прозу ужас месяцев, когда ты пытаешься уберечь юную дочь от групповых насилий в лагере? Эмсуда говорит об этом просто: Это очень трудно описать. Почти каждый день был как целый роман. Его не сожмёшь в несколько предложений. Всегда остаётся что-то очень важное, что так и не сказано. Поэтому мне так тяжело говорить о том, что я пережила. Некоторые вещи просто надо прожить.

Пока я перекладывала камешки мозаики, укладывая слова женщин в рисунок для читателя, с самими женщинами происходило что-то ещё. Когда я просматривала с ними отрывки рукописи, они часто плакали: воспоминания просыпались снова. Но при последней сверке, когда я показала им уже наложенный мною план, их реакция застала меня врасплох. Слова ЕЛКИ были типичны: Вы взяли мой опыт и поместили его в рамку. Я сама не могла собрать всё это в смысл, а вы смогли. Какой подарок. Спасибо… Спасибо больше, чем я умею сказать. На мгновение я удивилась её волнению, а потом поняла: она пыталась объяснить мне, что эта книга — не просто собрание рассказов. Слова на бумаге — тяжёлый, плотный груз. Они нагружены вопросами о верности в отношениях, о религиозных ценностях, о добре и зле, о месте в мире, о смысле жизни. Эта книга переупаковала груз так, что его стало легче несть.

Вот подарок, который я могла отдать женщинам в ответ. И в этом — большое удовлетворение.

КАДАСпасибо, что рассказали мою историю. Написанное останется. А то, что мы просто стараемся помнить, наверное, однажды исчезнет вместе с нами.